Лига искусных болельщиков.
Творческий кооператив «Тцурюк» представляет.
Один болельщик из одного большого города дружил с другим болельщиком из другого большого города. Надо сказать, что города-то были о-го-го. Две столицы одной из европейских держав. А так как только в очень богатой и великой стране может быть две столицы, то я бы даже сказал – две столицы мировой державы. Точнее будет сказать, жили наши болельщики в «оплотах Мира» или даже «оплотах Вселенной». И футбольные клубы там, соответственно, тоже о-го-го. Не хуже, чем в некоторых странах.
Да что там, в странах, - континентах! А болельщики были не просто болельщиками, а одними из самых лучших на свете болельщиков. Кто помнит, на которой минуте второго тайма первый гол матча лиги чемпионов 2004 года, забил Ливерпуль, тот понимает, о чем я…. Но понимает он ровно три дня, пока сам помнит, на какой -такой минуте, дождливой и бархатной августовской ночью, которая, как водится, бывает чуть дождливее, чуть темнее и чуть бархатнее, чем просто одна из ночей месяца, в которую солнце скрывается в гостях не то у Льва не то у Девы с точки зрения нормальных требований календаря фенологических наблюдений. Пока он помнит, как комья грязи летели с шипов у кого-то из игроков одной команды, а кто-то, очень отважный, из другой команды, просто съезжал в зеленую дисперсную водяную пыль и начинал отвинчивать и переустанавливать шипы, - до тех пор он – болельщик.
Покуда он помнит, как Роналдо вдруг финтил и переступал ножками, в стиле River-dance… И это было ужасающе непонятно всем недоболельщикам, сбившимся перед своими широкоформатными жидкокристаллическими, но такими крохотными окошечками в болельщицкий мир. А все ждали, ждали обмана…, но смуглое чудо перемудрил сам себя, потерял скорость и время, послав мяч туда, где его удобно принял голкипер, потому что бить было уже бессмысленно и некогда…покуда он помнит это – он болельщик.
Вернее, нет. Не так. А совсем наоборот. Покуда он не помнит об этом – он болельщик. В том смысле, что когда он громко и невнятно кричит и плохо артикулирует свои мысли, зато весьма хорошо - эмоции и потрясает кулаком и шарфиком перед экраном и макушками стоящих снизу и сверху таких же, как он, болельщиков, призывающих в свидетели воздух перед всевидящими небесами, вот тогда он – живой и настоящий болельщик. Но как только переживаемые его кишками и доводящие до белого каления впечатления укладываются в спокойные русла его воспоминаний, и когда он смакует подробности с друзьями в пивнушке, на кухне или в литжурнальчике – вот тогда он уже литератор. Потому что в начале третьего тысячелетия мир наш, конечно же, распадается на мелкие кусочки и разлетается со страшной скоростью, не сдерживаемый более давно забытой любовью, кроме пожалуй, двух ее проявлений, а вернее сказать, перверсий, сходных с подсматриванием. Любовью к футболу, - неотрывно следить за тем, как промысел позволяет кому-то оказаться в нужном месте в нужное время и сделать нужное движение и получать от этого удовольствие. И любовь к тексту,- неотрывно следить за тем, как промысел позволяет кому-то поставить в нужном месте нужную букву в нужное время и получать от этого удовольствие.
Вот тут во избежание путаницы, надобно сделать небольшую ремарку и не путать болельщика с футболистом, а литератора – с писателем. Футболист - любит футбол здоровой и чистой любовью. Болельщик - болеет извращённой формой футбольного влечения. Писатель - любит текст здоровой и чистой любовью. Литератор - болеет страстным влечением к манящим таинствам текста, открывая для себя в нем всё новые и новые чувственно сокрытые нюансы, которые писатель совершенно даже никуда не прятал, и даже думать не думал прятать, но что-то, о чем он забыл, было-таки, найдено и вытащено зачем-то на свет божий сладострастным пытливым литератором!
Не беспокойтесь, мы вовсе даже не отвлеклись. Это я все о них же, о наших героях - болельщиках-литераторах, просто пора уж открыть их имена – потому как они были и есть вполне конкретные люди, и, дальше больше того – реальные же пацаны!
Так вот. Реального болельщика из одного большого города звали Серега.
А реального болельщика из другого реального большого города – Лёха.
Это я говорю не потому, что кое-кто ходит в майке Стиви Джи в баню, а кое-кто вообще не ходит, предпочитает домашний душ и стесняется голых мужиков. Может быть, кое-кто и лучший поэт, или не самый лучший писатель, и дело даже не в том, что Роналду играет уж всяко не в самом лучшем клубе. Просто болельщики были большие друзья. Да и не просто друзья, а такие друзья, что если бы один написал полное говно, то другой никогда бы не сказал, ну практически никому, что друг написал полное говно. Хотя его литераторски - изощренный вкус получил бы вместо приятного и хорошо сбалансированного набора нужных буквочек в нужном месте противную недосоленную от бессмысленности словесную бурду, щедро сдобренную аляпистыми и заезженными до тошноты буквосочетаниями. По крайней мере, уж точно не стал бы раскручивать эту пикантную новость до топа в яндэксе. В общем, вежливые мужчины, того самого нашего возраста, когда мнение окружающих готово скатиться о них в худшую сторону. Но почему - то не скатывается, жалко, наверное, окружающим. Или уже докатилось настолько далеко, что всякий, как не посмотрит - не видать всякому. Куда уж это мнение о двух, абсолютно не интересных ему каких-то мужчинах,- дошло, наконец? Или докатилось или перекатилось через видимый, но не осознаваемый горизонт. Допёрло до критической точки перед этим самым неосознаваемым географическим обстоятельством места, и упёрлось в него, ну и слава богу. Не свалилось же, не развалилось. Вот стоит себе где-то там и никому не мешает. Или лежит. Да черт с ним, с этим мнением.
Пусть валяется. Есть пить не просит и ладно. Тем более, не совсем понятно, чьё оно и о чём. Хочите, - можете забирать. Я совсем о другом.
Больше, чем болельщиками и литераторами, мнили себя друзья - писателями. Не какими-то там графоманами- бумагомараками, а настоящими матерыми мастерами непоймикакой культуры, поэтому и название себе придумали, что они де «конторкультурщики». Что это такое, друзья сами себе не могли объяснить, только и говорили. «Мдааа…Это конторкультура,- ниибаца, а вот это – полное гавно и профанация». Что самое интересное, их слушали и кивали головами, за ними повторяли. Большинство кивало, а меньшинство,- понятно, куда это ваше меньшинство засунуть надо. На то оно и меньшинство. Сильный - всегда побеждает слабого или, по крайней мере, когда кого-то там больше, им гораздо проще завалить тех, которых, к несчастью для них,- меньше. Закон природы и футбола. А о том, что мнение меньшинства нужно учитывать, придумали трусы. Уважать - куда ни шло, демократия все же, а вот учитывать и принимать во внимание - увольте. Вот и друзья-болельщики уважали меньшинство, но с какой-то издевательской улыбочкой. Мол: «Мы вас сирых и убогих уважаем, конечно, но от этого вы ещё больше уебанами становитесь. Вам только тити-мити мять, да в штрафной падать. Потому что, по настоящему сильному человеку, как и великим футбольным клубам - никакого снисхождения по определению не нужно. У него психология победителя. А это- архиважно».
Публиковались друзья-болельщики на одном сайте. Дело не в том, что других сайтов больше, чем не меряно, и красивее и талантливее, просто их сайт был самым лучшим, как клубы, за которые они болели. Потому что, на их сайте были самые лучшие и самые болеющие литераторы, одержимые чистотой этого самого…вообщем,- конторкультуры. Поэтому и сайт их был сборищем распрекрасных больных – болеющих за самое лучшее и самое наикрутейшее! Он был прекрасен, как их прекрасная держава, которая тоже всегда больна болезнью улучшательства всего. Даже самой Вселенной. А если Вселенная – неконторкультурна, тогда зачем это всё??? И вообще, непонятно тогда, за кого болеет РК если не встречается Локомотив с Зенитом?!
Конечно же, глупо было бы сомневаться в том, что у Лехи с Серегой, как у реальных пацанов и настоящих конторкультурщиков, были жёны. Добротные, достойные, любимые много лет и не просто так, а конечно же, за соболезнование или за общее заболевание ну или заединоболение. Тьфу! За разделение антропологических ценностей, конечно же. Звали их Марина и Татьяна. Марину и Татьяну не стыдно было ни людям показать, ни на футбол выгулять, ни на тусу литераторов сводить. Ухоженные, стильные и умные. Умные не в том, чтобы до хрипоты спорить о том, стоит ли читать всю эту Верленовскую гомосятину? А в том, чтобы гомосятину эту вовремя, между делом, процитировать какому-нибудь особо пытливому, неуёмному гомофобу, конторкультурному литератору-неудачнику. И опять, непринуждённо вернуться к обсуждению своих женских тем. Вот за это Леха с Серегой время от времени и любили делать такие выходы, а женщин своих тоже любили (ну как если вот взять греческое слово «агапэ» - ценить и уважать). Ещё они любили их любить в греческом смысле «эрато», ну то есть сами понимаете. Ну вот, пожалуй, и всё. И шла бы жизнь наших героев и дальше так же ровно, как Х5 в три часа ночи по Московскому проспекту, и писать было бы не о чем, и была бы эта история очередной вашей конторкультурной штучкой. «ТВТВЭС. Ояибу11 Птсо проплачено ЕС, ЕВПОЧЯ.» Или, как там у вас?
И вдруг, нате. Ни с того, ни с сего, вдруг кончилась бархатная августовская ночь, и колючая осень просунула свои голые ветки в Серегин дом. Сперва он вдруг заметил, что на ветви ракит за окном ветром намотало какие-то синие полиэтиленовые пакеты из супермаркета и красные тряпки, слетевшие с балконов верхних этажей. Ночью, если глядеть в освещенное фонарем окно – ну точь- в -точь болельщики ЦСКА,- в дом ломятся или того хуже, Зенита и Спартака, да вместе. А ещё заметил, что у его Татьяны глаза потемнели и стали сначала будто омут, а потом – точно болото. И в этом болоте отражается что-то, будто верхушки голых осенних деревьев. А к радужке болотных очей, будто листья золотые присохли. Это если неожиданно ей в глаза взглянуть. А так вроде ничего особенного. Только какая-то заскорузлая Татьяна стала, засохшая будто. И угрюмая, как в дупло какое-то от его вопросов спрятаться хочет.
- Танюш. А, Танюш? – Серега руку протягивает, а глаза Татьяны не щурятся ехидно, как раньше, а вот этим болотным холодом веют и верхушками отраженных деревьев больно колются.
Молчит Татьяна и плакать не может. А врачи неделю назад ей сказали:
- Ну что ж вы милочка, такая дремучая! У нас сотни операций этих проходят, всё удалим - до ста лет жить будете. Подумайте о детях, у вас же их трое! О муже подумайте, как ему одному? А он и не заметит ничего, будете жить, как и раньше!
«А зачем, - думает Татьяна,- как раньше? Может из-за этого «как раньше» и настала эта бессмысленная колючая осень? Для Сереги август – разгар летней любви– литература да футбол, у нее август – разгар летней любви– чтоб детям все было как положено, да и вся их любовь – сплошное боление за то, чтоб всё было самое-самое…ну до известных пределов, конечно же…Что ж, так и оставаться им как и раньше – болельщиками за чьи-то чужие достижения и взлеты? А когда-то было по-другому. И цветы на подушке, и нежные прощальные поцелуи утром, переходящие во взмах руки за окошком, что бы зеркально отразиться на их губах вечером. Тогда они оба болели за одно. За свою любовь. А сейчас разнесло, раскидало их в разные стороны, словно по разным лигам. Татьяна всхлипнула, до боли прикусив губу. Она не хотела сдаваться. И слово «тогда» - ей вовсе не нравилось. Была в нём какая-то заслуженная безысходность, как у ветерана или у «чемпиона СССР 84 года».
- Не буду лечиться. Пусть будет так, как будет, – Татьяна совсем корой покрылась и на бок улеглась, верхушки отраженных деревьев в стену уперла…
-От чего лечиться, то?- Серёга схватил жену за руку, и что-то больно кольнуло его туда, куда обычно колет неверная передача, неожиданный отскок мяча или вдруг найденная та самая фраза после, которой особенно приятно и легко писалось.
В Самару на матч Лёха без друга поехал, а в Москву вернулся через Питер, куда заблаговременно выписал командировку для согласования агентских договоров. Только Сереге и решился открыться:
- То да сё, три года назад еще, помнишь, на Томском съезде шарфики вручала ногастая такая девка?
-Крыса?
- Да-да, вот в этот раз опять она, дурачась, тот самый шарф мне на шею повязала. Который после той лихой встречи я, оказывается, в гостинице с утра забыл, ошалев от окатившего меня с головой счастья, так долго скрывавшегося и вдруг найденного в подрагивающем блеске глубины ее глаз, так нежно гаснущих в самый сладкий момент. Я думал, случай. Ну, с кем не бывает? А она этот старый шарфик зачем-то все три года хранила. И только вот сейчас повесила. Не знаю, запала она мне в душу, да не то, чтобы дерзкой и гладкой красотой, да волною запахов от густых волос, да сбивчивым ритмом дыхания, отзывающегося на мои ласки, а глазами своими. Понимаешь? То убаюкивающими, бархатно-матовыми, как туман на озере, то трезвящее-звездными, то блестящими, как роса на траве, ведьминскими….И ведь уже третий год порвать с ней не могу. Теперь знаешь, от чего из меня стихи попёрли. Не как раньше, а настоящие. А в последнее время, представляешь, мерещиться стала - закрываю глаза, а она - передо мной. Кажется, вот только руку протяни – и она здесь… Да не говори мне про Марину! Тут по-другому, да и не шестнадцать лет, - понимаю, что к чему. В который раз хотел сказать ей, что, мол, женат, а она сама меня опередила, да прям по-ведьмински – за палец безымянный взяла, ладонь развернула, головой покачала, улыбнулась и глаза на меня подняла. И взгляда такого я у неё никогда не видал – печалью и виной приглушенного. Будто знала всё и стыдилась самой себя. Силы своей непреодолимой стыдилась, а чужой горечью быть не хотела … Понимаешь? Она всё знала сразу. А я? Что я!? А вот, чего, Серый. Боюсь я, что очень скоро настанет тот рассвет, в прикрытых шторами гостиничных окнах, глядящих на желтую волжскую водичку, после которого я больше в Москву не вернусь… Опять, сам понимаешь, то да сё, а только каждый раз, как расставаться – оторвать себя от неё не могу, вот и последняя встреча до сих пор перед глазами…
В ту последнюю встречу, глубоко за полночь, покрытая испариной, в ленивой неге и истоме, лежа лишь в одной футболке команды соперника на сдвинутых скрипучих гостиничных одноместных койках, выслушала Настя болезнь Лёхи о своем друге.
На следующий день в аэропорт к рейсу привела своего брата – послушника у Преподобного Серафима в Дивееве.
Объявили рейс. Послушник, благообразно утерев усы от «закурганной» стопочки Хеннесси, поднял руку в благодарственном знамении, но остановился на полувзводе, припечатанный прямым вопросом Лёхи:
- А если я договорюсь, с кем там у вас надо, чтобы Танька ночь на мощах проспала - исцелеет?
- Нет – сурово сдвигая в клин бороденку, строго отвечал послушник,- Ты ртом своим прелюбодейским не смей и словом святыни касаться!
Рядом взялся продувать двигатели аэробус. Лехина рука, уже было поднявшаяся в прощальном приветствии, переменила направление и направилась прямиком и с ускорением послушнику промеж глаз. Послушник охнул и, вытаращив глаза сел на землю. Попытался, что-то возразить, но заметил перед носом нависший кулак, приготовленный для второго такого же резкого удара.
- А что надо? – Пытаясь перекричать турбину, гаркнул Лёха.
- Возлюбить… - интонация у брата была такой, какой ей полагается быть в начале предложения, конец фразы утонул в нарастающем свисте лопаток, а клинообразная бородка разделилась на две прядки и развевалась по ветру…
- Что твоё холостяцкое общежительное понимание в любви смыслит? – Заорал на ревущие двигатели Леха. - Серега знаешь, как Татьяну любит? Да он для неё, да он ради…
- Ну, вот пусть, если действительно любит, моего грешного совета ради, свозит свою Татьяну на Залит к Старцу… переболеет за неё. А там, как бог даст. Ты для себя тоже реши, за кого болеть и кто чемпион. На вот, почитай, после турнирной таблицы своей.
И послушник, покопавшись в куртке, кинул в лицо ему какой-то листок. Лёха схватил его, машинально сунул в карман, и только в самолёте, когда развернул бумажку, его также кольнуло в сердце, как при скрытом, без замаха ударе из-под защитника, неожиданном для вратаря, как случайная рифма превращает обыденную походку стиха в лёгкую поступь сонета.
Когда понимаешь, разницу между литератором и писателем.
Марина уговорила-таки Татьяну поехать к прозорливцу, известному всем державным болельщикам. Болезным, больным, страдальцам муками совести и физическими недугами, и просто любопытствующим, равнодушным антропологам, в том числе, конечно же, и литераторам. В газетах о старце, ясное дело, не писали, по каналу «Культура» не показывали. Официальная церковь к прижизненным чудесам относится настороженно и ревниво, но в народе свидетельства о старцевых чудесах разносились с той же скоростью, что и информация о только что напечатанных новых долларах, на которые завтра будут менять старые с вполне футбольным счетом: четыре-один.
Лёха с женой на выходные посулили развлечь да выгулять Татьяниных-Серегиных деток в Москве, своих бог не дал. Карьера, поиски престижной работы. Наконец, оная у обоих. В Испании на отдыхе, два года назад вроде уже решились, но через три месяца после отпуска во время очередного визита Марины в поликлинику, доктора вдруг не смогли уловить биения маленького сердечка. Замерев и не прижившись в Марининой утробе, ребенок всё расставил по своим местам. По крайней мере, вздохнулось почему-то свободнее. А то, что недавно квартиру купили новую на вырост и даже детскую в ней сделали – ну так что ж, лишними свободные квадратные метры никогда не бывают. Тем более, что супруги жили активной жизнью, часто принимая гостей. В те дни, конечно, когда Марина не зависала до ночи на работе, решив после первой неудачи с попыткой родить полностью отречься от радостей и невзгод материнства и посвятить себя карьере в рекламном бизнесе, на что ума у Марины было вполне достаточно. А уж её административные способности позволили ей скоро выдвинуться по службе, обогнав своих даже более талантливых соперников и соперниц, и занять должность начальника отдела.
Поклонная гора, Ботанический сад, Аквапарк, Три Дэ Макс…Парк Горького, Коломенское, Архангельское, фестиваль «Мультяшкино» у сорванцов кружилась голова от такого изобилия, и они пользовались вседозволенностью вовсю.
«Торопиться не надо – попадёт она к старцу – так попадёт, ну а нет – так хоть на Псковском озере продышатся немного с Сергеем…а там глядишь, Татьяна успокоится и согласится на операцию»…
Но Лёха жену слушал в пол-уха, по - болельщицки внимательно глядя на бойкую возню погодок мальчишей, бойко и с упоением лупивших друг дружку надувными битами с символикой любимого папиного клуба. И всё судорожно, до боли в пальцах сжимал внутри кармана скомканную бумажку с результатами анализов из Самарской женской консультации, а перед глазами стояла детская в московской квартире. С мебелью, с двух этажной кроваткой, на которой спала Серёгина пацанва во время папиных загульных приездов к другу. С кучей игрушек, но какая-то не живая и чуждая их с Мариной дому комната, где повсюду правил минималист – модерновый хайтек, доведённый до блеска растущим семейным благосостоянием.
Трясясь с Татьяной в автобусе вдоль неказистых редких деревушек, скользящих берегом Псковского озера, с копающимися в своих потерянных корнях дачниками, к устью Толбицы– речки, что в него впадает, к началу и отправной точке маршрута непрестанного частного извоза путешественников на Залит, Сергей, чтобы развлечь себя и дабы не смотреть в гниловатую водицу жениных глаз, представлял себе загадочный остров.
«Не иначе, как от заливных лугов такое название – зелёная сочная трава, посередь берёз и сосён, залитая солнечным светом. Древние, мшистые, ледниковые валуны, поросшие кустами черники. Кабаньи тропы, норы барсучьи и заячьи лёжанки. Цоканье белок где-то в выси крон деревьев, куда смотреть больно из-за сверкающей лазурности бесконечного, чистого неба. Посреди острова – миража, светлого, как град Китеж, около скособочившийся, но крепкой избушки, стоит великий возрастом и ростом сухощавый длинноволосый старец, тоже залитый светом, космы его медленно шевелятся, смотрит он строго и всевидяще, поманивает широкими светлыми рукавами…ровный убаюкивающий плеск волн…а дальше…»
Дальше картинка почему-то не придумывалась. Комикс обрывался. Привычный, легкий и точный конторкультурный вывод никак не желал выбираться на поверхность обложки, скатываясь в тривиальщину от Властелина Колец.…
Наконец автобус устало уткнулся в коробочку остановки, народ вышел и, не спрашивая дороги, почти не переговариваясь, отправился по протоптанной дорожке среди седого ковыля, да еще забавной пушистой коричневатой травки, к пристани. Речки не было видно за глухими золотистыми зарослями водяных трав, камышей и, как будто, и правда, колосков каких-то злаков для каши – толбы разве?
На маленькой пристаньке взаправду царил непрерывный извоз. Приезжих извозчики здесь презрительно именовали или «туристами» или «болельщиками». Средь этих хамоватых, крикливых Харонов отродясь не было никакого уважения к деньгам, статусности, власти и проблемам, и тяготам едущих к Старцу. Скалой в профиль благоутробные батюшки (в анфас не помещались в узкую лодчонку) вздымались на казанках, скачущих по волнам от впереди идущих баркасов. Сзади на корме ухитрялись притулиться по две матушки в светлых платочках. Баркасы набирали человек по 10-15 баб, щелястые шаланды – по восемь. Шли на моторах, иногда на веслах. Сергею с Татьяной повезло – их взяло почтовое судёнышко. На судёнышке, кроме наших болезных болельщиков, расположилась радостная стайка туристов- студентов. Они смеялись и показывали на шедшую по траве «аки по суху» в противоположную сторону шаланду. Речка, до выхода в озеро, была изрядно извилиста и сильно заросла ковылем. Раздолье для рыбалки.
Через двадцать минут подошли к безбрежному озеру. Суденышко прибавило ходу и начало погромыхивать. Показалось солнце, стало припекать, несмотря на прохладную голубую зыбь. Скалозубящие студенты поведали, что плыть, ещё минут сорок, а остров Залит – на самом деле никакой не Залит, а «коммуна имени Залита». Был, де такой комиссаришко, которого большевики послали на занятый Юденичем остров. Товарищ Залит и товарищ товарища, уполномоченный ЧК Белов начали агитировать местное население за советскую власть, да с таким рвением, что за такую «конторкультуру» крепкие скобарские рыбаки пустили настырных, вредных комиссаришек на корм сомам, в изобилии водившимся в устье Толбицы. Но советская власть, победив на одной шестой земного шара, не забыла своих криатюр, попытавшихся изуродовать чудо природы и людской устремленности к выживанию в трудных условиях, и увековечила странную фамилию, волшебным образом обернувшуюся весьма подходящим именем для острова. Чекисту Белову меньше повезло. Он так и остался вечно отстающим колхозом, а при новой власти нуворишей от перестройки и вообще похерено захирел, превратившись в их незаконную нуворишисткую лесопилку.
Еще после нескольких минут качки по озеру показались зашагавшие, словно длинным шагом форварда, вышки ЛЭП, опиравшиеся своими паучьими лапами на крошечные островки суши. Это через Залит в глубь области шло электричество. Смотрелось залихватски, прямо-таки достойно, футуристично и оптимистично! А вот уже и сам остров – каменистый, не больно зелёный, с Храмом и деревенькой. И правда, залитый солнечным светом, чуть тревожимый тенью от пробегавших по небу легких облачков. Сергей с тревогой взглянул на Татьяну – болотная жижа её тяжелого взгляда сменилась легким ультрамарином быстрого омута. Но более понятно, как же дальше будет строиться сюжет, Сергею не стало. Сергей ведь был не то, что не прозорливцем, и даже не писателем, а всего лишь был он обычным, современным литератором в свободное от работы время, каких пруд пруди. И которые, вообще- то, мало когда пишут о чем-то впопад… Болельщиком самой прекрасной, до недавнего времени, жизни, своей малобюджетной, но гордой, сетевой литературы, которую считал «настоящей конторкультурой» и которая с какой-то выпрашивающей штрафного, фальшивой гримасой разом напоролась своим мягкотелым брюшком на жестяную квинтэссенцию настоящей, реальной контркультуры жизни со всеми ее депрессняками, тоскливой обреченностью, мраком, жутью и безысходностью…
Пока поднимались по каменистой тропинке – прикупили копченого леща у местных тёток. Тётки рассказали, что Старец, своими руками насадил деревья, возил их с большой земли.
Даже подаяние брал саженцами. Лиственницами, туями, горными соснами, пихтами, голубыми елями, кедрами и другими хвойными, огораживая Храм не характерными для этого региона растениями. Словно ещё раз, подчеркивая исключительность острова, деревья практически все приживались, обещая лет через сто посоперничать в красоте со знаменитым Валаамом. Татьяна слушала поневоле, стараясь сосредоточиться на главном. Что же она хочет от Старца? Тетки, шедшие рядом, вполголоса обменивались впечатлениями и опытом прошлых посещений Залита. Старцу можно задать один вопрос, самый главный. Ну а если не получится – можно и многословно, можно просто даже поплакать. Старец всё поймет без слов, скажет как надо, и жизнь пойдет на лад. Какого лада хотела Татьяна? Что такое лад? Что надо спросить у деда, о котором она толком ничего не знала, не знала даже зачем идет-то к нему? Буквы складывались у нее в ушах в какую-то музыкальную бессмыслицу, сбивались в дурацкий ритм…в дурацкую песенку.. «жизнь как комикс – жми назад, - жми на тормоз - дуй на лад» Татьяна пыталась отгонять дурацкие мысли, голыми ветками лезшие в мозг, проникавшие в глаза сквозь веки и отражавшиеся в опять потемневшем болоте глаз. Сергей шел молча, видел только, что Татьяне лихо. Думал только одну мысль: «Как я её спрошу: Что тебе сказал Старец? А что я хочу, чтобы Татьяна мне ответила? Или лучше пусть вообще не отвечает, молчит? Тогда бы как хорошо – будто и не было этого Залита, просто болельщики съездили на отдых, вернее в приключение, очень даже конторкультурно так…эдакий трип, плохой трип…хороший трип…все привычно…Татьяна будет болеть почти вечно, но совсем не больно, потому что будет принимать таблетки, ведь есть же такие? А когда станет невыносимо,- будут уколы и тёплое забвение, и боль между ними. Скоро все к этому привыкнут, всё будет обычно, пока Татьяна все-таки не умрет. Потом все и к этому привыкнут и даже будут довольны...они по-прежнему будут ходить с Лехой и Мариной и с детьми на футбол, а сайт их превратится в большой литературный портал. Леха с Серёгой издадут по книжке и смогут, наконец, забыть о своей прежней офисной жизни, бычьим цепнем впившейся в их прошлое и настоящее. Кажется, Татьянины колючие верхушки деревьев добрались и до его глаз…Ему стало вдруг отчаянно муторно, тошно, захотелось выблевать эти мысли,
«Наверное, укачало на озере с непривычки, - испугавшись картины вероятного будущего, трусливо подумал Сергей»
Но в этот момент притихшая делегация скорбящих и любопытствующих, веселящихся и болельщиков остановилась у домика, утопающего в яблонях. На яблонях сидели голуби и не желали улетать. В толпе начало нарастать какое-то изменение, ощущения достигнутого Края. Сергей внезапно окреп. Татьяна смотрела широко открытыми глазами, такими как раньше – обычными, человеческими. Старец вышел – заволновалась толпа. Кто-то беззвучно заплакал.
Сергей увидел, как открылась зелёная калиточка, и в ней появился согбенный худенький очень старый человек, в какой-то застиранной серой ряске, со спокойным, уставшим лицом. В руках он держал какую-то женскую заколочку-«невидимку» с намотанной на неё ваткой. Очень тихим, старческим, слабым и дрожащим голосом старец сказал:
- Спасибо, что приехали ко мне… – и поклонился до земли – Господь всех Вас благословит.
Сергей взялся рукой за ствол дерева и почувствовал, что впервые за долгие годы растворяется…и исчезает вместе со своим болотным мирком и литературкой. Здесь её не было, как если верить, что «зла изначально в жизни не сотворено и лишь тогда оно есть, когда соделывается»… Здесь была жизнь, жизнь, жизнь, как она есть…и никакой словесной подмены ей не требовалось…
Толпа выстроилась и тоненькой струйкой потекла к старцу. Каждый старался задержать его внимание не более чем на пару минут, дабы не отягощать его и дать успеть всем задать терзающий вопрос. Каждого Старец помазывал лампадным маслицем – для этого и была в руках у него трогательная заколочка…Татьяна подошла к Старцу, и жизнь сама выдохнула из неё вопрос: «Что мне делать?» Старец ласково поглядел на Таню, помазал ей лоб маслицем и ответил: «Что тебе врачи говорят делать, деточка, то и делай. И так есть, кому за вас поболеть. В старости утешить». И он, обернувшись, кивнул головой обалдевшему, стоящему в стороне, с якобы отсутствующем взглядом, Сергею.
А потом был ливень. Настоящий летний ливень из Татьяниных слез. Слёзы, разом освободившие сердце от кованой тяжести плотиной вставших сомнений, летели у неё из глаз горизонтально земле, как у клоуна в цирке, затекали в уши…Она ничего не видела, выходя из калитки, Сергей шагнул к ней, взял за руку и вдруг усмотрел такое, что напрочь сняло все вопросы, которые он собирался и боялся ей задать. Он вдруг отчётливо увидел в её широко открытых, промытых глазах, Край Озера. Тот самый заключительный аккорд, который не нарисуют своими чудо - программами все киношные художники вместе взятые. На берегу росли крепкие деревья – берёзы, клёны, дубы, сосны, готовящиеся к зиме. Часть деревьев ещё была укрыта дивным золотым покровом из уже мешающих Жизни листьев, часть деревьев уже отторгла от себя лишнее, ненужное, застелив разноцветным ковром и кабаньи тропинки, и норы барсучьи, и заячьи лёжки. Эти прекрасные, но мёртвые, отторженные части плавали, трогаемые бессловесными губами волшебных рыб в сребристо-зеркальной, чистой воде озера, лишённой гнили и мёртвенности. "Люблю!" - повеяло по глади лёгким ветерком - и эти золотые листочки, вдруг поднялись и унеслись вверх от поверхности, дабы не осквернять чистоту отражённой стихии, что будет всё снова и снова терпеливо ждать ещё одного отражения обновляющейся, продолжающейся, но не принадлежащей ей жизни.
Сергей очень осторожно закрыл ей губами веки, поражаясь тому, что делает. И не в силах вынести неизведанного ранее или давно забытого восхищения, они так и стояли, прижавшись, друг к другу и зажмурившись… «реальный пацан» и «реальная»…да какое там!…
- Очень конторкультурно, как ты любишь! – деловито заявила загорелая декольтированная блондинка, лет 35ти, разложив фотографии на столе у директора. На ней была эффектная юбка, разрезом подчеркивающая изумительной красоты ноги и легкая белая блузка. Блондинка относилась к породе тех дамочек, которые нижнее бельё носят только сверху. Блюдут офисный стиль, но по-своему, по-блядски.
– Ты погляди, что за кадр: зарёванная девица, вся в красных пятнах, с размазавшейся по лицу тушью – готы отдыхают! Да еще и в православном платочке, который, поди, навязала на голову в первый и последний раз в жизни. И рядом обалдевший от счастья мужик с открытым ртом. Прямо, хоть в комикс черно-белый забабахай, хоть в агитку 20-ых годов против НЭПа. Пейзаж погляди, какой великолепный. Как будто из Васнецовской сказки. А вот другая парочка. Проникнись, какая поэтика и патетика! Какая чувственность! Девка смотрит такими глазами, будто всю жизнь его ждала, а он летит к ней с цветами. Погоди вон ещё. Ага. Вооот! А сейчас он споткнувшись падает и цветы так красиво разлетаются по всему этому долбанному аэродрому в Самаре. Вон видишь? Лепестки роз в полёте поймала. Отличный вышел кадр, хотя уменьши его до 1024х768 – и ничем не будет отличаться от обычной попсы…
- А тебе нужно, чтобы попса получилась или как раз не попса? – лениво поинтересовался стоящий рядом с ней молодой человек, задумчиво рассматривая снимки и ковыряясь зубочисткой во рту.
- Мне вообще ничего не нужно, кроме денег. Мне-то как раз всё остальное по барабану. Мне даже неинтересно, чего у них там всех произошло, но получилось шарман, шарман…
- Фух, классно и неожиданно. Талантливо. А что ты дальше с ними делать-то собираешься?
- Альбом свой хочу издать и стать очень богатой и одинокой,- она по-кошачьи зажмурилась и сладко потянулась,- Надоела мне эта журнальная мишура. У тебя есть предложения? Ты мне что-то обещал, Илюша, - она игриво дернула мужчину за подбородок
- Есть у меня один клиент, так у него обойный и кафельный цеха есть. Если вот, к примеру, фотку этой парочки, уменьшить до двухсполовинной сантиметров в высоту, размножить в количестве пятисот клонов и пустить на какой-нибудь бордюр для спальной или туалета.
- И что? Кому это надо? Это что за извращение?
- Это «извращение», как ты изволишь выражаться, нынче очень модно,- контркультура и стоит бешеных денег. Вот эти бордюрчики у него отлетают по 10 евров за погонный метр оптом, а плиточки – по двадцатке, уж про напольную плитку вообще молчу. И всё это якобы из Италии. Но качество - королевское. Не придерёшься.
- Да кто их берет-то?
- Ну, понятно, что не шелупень какая-нить манагерская. Недавно одна дамочка, новая молодая жена очень влиятельного человека, заказала для своего «папика» плитку для ванной. Они только в новый дом на Рублёвке переехали. А он - мясной болельщик с пяти лет, Тит с Алениной чуть ли не друзья детства. Я потом тебе скажу, кто это, и у стен могут быть уши. Заказала, значит, дура малолетняя, в красно-синей гамме, а надо было в красно-белой. Представляешь? Перепутала! И ромбики с буквой «С» в синюю каёмочку. Сюрприз, блиа! Он её чуть не убил, охрана еле оттащила, а ванную лично всю расхуячил кувалдой. Ревел, что твой носорог! А там одна джакузи стоила, как моя машина. Разве, что минет, не делала.
-Смешно, но ничем не отличается, по сути, от Космополитэн. Та же пиписька, только вид сбоку…
-Только денег гораздо больше, - оборвал он её,- Ну, или смотри, можно Бигмакбекову на клипы продать. У него же кино, на самом деле, для выебонов, а рекламой он кормится. У тебя же тут сюжеты прямо как для Сока-Добрый или Терафлю. Ведь так и просится слоган «С любимыми не расставайтесь», - мужчина хохотнул.
-Ну, ты же понимаешь, что это искусство, Илюша. Придется нам с тобою заняться повторением уроков, - игриво промурлыкала дамочка, села на стол прямо на свои фотографии, скомкала и помяла их аппетитными, бархатными, золотистыми ягодицами. Одним резким движением задрала юбку и, раздвинув ноги, обхватила мужчину руками, крепко прижав к своей вздымавшийся под кружевным лифчиком, норовившей, наконец, освободиться, упругой груди.
-Какой Бигмакбеков, какой футбол, милый? Мне выставку пора делать в Монте-Карло, - она жарко задышала ему в ухо, - рекламу пусть Маринка тебе снимает, она замужем, усердная, а я беспутная продажная тварь.
-Марина, тоже продажная, все вы продажные,- мужчина стал торопливо сдёргивать с неё блузку и копошиться влажными руками у неё за спиной. От этих прикосновений, дамочка брезгливо поморщилась, но продолжила, закусив губку и постанывая.
-Я, Илюша, телом продажная, но не душой. В этом у нас с Мариной разница. Антагонисты мы. Делай мне выставку в Монте-Карло! О-о! Делай! Мой кобелёк. Да! О-о-обещай!
-Эуууээы хоро уу шооо….
Фотографии еще больше скомкались, местами порвались, разлетелись частично на пол, но не потеряли своей утонченной нежности, драгоценной цельности запечатленного момента и убедительной чистоты даже в этой неряшливой, раздираемой словами на куски, расползающейся, как ветошь от прикосновений, обстановке. Было в них что-то настоящее, то чему не определить стоимость. Всего лишь миг. Грань перехода от мрачной безысходности к полнейшему абсолютному счастью.
Через пять минут, как ни в чем не бывало, дамочка выпорхнула из кабинета. Задумчиво улыбаясь, подошла к уничтожителю бумаги и скормила ему мятые фотографии. Ещё через полчаса в емэйл директору свалилось письмо со следующим текстом и вложенным файлом.
«Илюша, ты же знаешь, что я талантлива, а ещё ты знаешь, что я редкая сука, в отличие от Марины, но ей хватает быть начальницей отдела, а мне нет. Обе мы хотим успеха. Поэтому я продаю своё бесплодное, как та смоковница, тело, а Маринка – душу. Но обе мы,- бляди. Я понимаю, как бы ты хотел задрать её на своём директорском столе «по-настоящему». Но по большому счёту, ты и так славно устроился, подлец. Всё равно ебёшь нас обоих, по-своему, но не можешь оплодотворить. Так что, отправляйся на свой Зенит в Монте-Карло, но не нажирайся там, как обычно, в своё бомжёвское говно, а обеспечь мне выставку, которую ты обещал на мне, мне же и сделать. Передавай привет красавчику Криштиано Роналдо. Его игра, как секс, красивый и безудержный, до полного изнеможения. Как жаль, что он не будет играть и у твоей команды есть шансы! Что бы ты не забывал свои сегодняшние слова, высылаю тебе наше с тобой любовное видео. Спасибо тебе за то, что в прошлый раз подарил мне такой прекрасный телефон. Какой я и просила. И помни. Терять мне нечего. Не забудь подрочить, я правда старалась. Целую. Мур-мур.»
«Ну и что с этим делать, куда это ставить…?» – Думал молодой человек, перемещаясь по белым пространствам выставочного зала, то подходя ближе, то озадаченно отодвигаясь дальше от стен, чтобы определить места, на которых будут зафиксированы большие фотографии в рамках. Большинство из них, как ни странно, были посвящены футболу.
В руках молодого человека была наспех составленная карта выставки, от какого-то протеже хозяина. Распоряжение об инсталляции поступило буквально вчера, и времени на разработку концепции профессионалами не оставалось, а вместо каталога были какие-то смешные аляповатые буклеты с рекламой кафельной плитки от спонсора проекта. Молодой человек спешил. До начала матча оставалось мало времени, нужно было повесить всю экспозицию по - возможности грамотно, но главным, конечно, был сегодняшний футбол.
Вообщем-то и род деятельности этот он выбрал потому, что многого он не требовал, но и не давал больше: вроде изредка выпадающей во время размещения чужих работ возможности вежливо смахнуть пыль с очередного снулого кита современной культуры или поболтать со случайным посетителем, невзначай проникнувшим в зал неоткрытой ещё экспозиции. Но главное, эта работа позволяла ездить на выездные матчи с любимой командой, или как сейчас, абсолютно бесплатно очутиться на финале европейского турнира. Молодой человек тоскливо вздохнул и принялся за работу, которая постепенно его увлекла.
Молодого человека уже так давно подпирало выразить своё намерение подумать о чем-нибудь настоящем – о реальных чувствах, о настоящих переживаниях, о том, что в жизни побеждает всегда самое крутое, сильное, не допускающее тени страха или сомнений и составить, наконец-то, обо всем этом свое мнение и поставить, а лучше вывесить это мнение куда-нибудь на видное место, а не просто на очередном форуме в сети. Иногда ему казалось, что он мог бы написать целый роман о футболе. И уже видел себя богатым и гламурным настоящим писателем: склонивши голову на бок, он сидит в глубоком кресле, с блуждающей такой, саркастической полуулыбкой.
Он взял одну из фотографий. На ней был запечатлён момент удара головой, видимо со штрафного, и видимо это один из тех на добавленных минутах последних штрафных, когда кто-то обязательно должен проиграть. Другого не дано. Бой на смерть. Льёт ливень. Мяч в зелёной, дисперсной, водяной пыли завис над штрафной площадкой. Грязная и мятая форма игроков, усталые перекошенные лица с горящими глазами, кто-то кого-то исподтишка бьет в пах, кто-то держит за майку нападающего, он, удивленно крича, поднял руку вверх, обращая внимание судьи. Голова бьющего нацелена в мяч и дальше по касательной прямо в лицо вратарю, перед ним защитник выставил локоть, кто-то уже падает в штрафной из-за коварного, незаметного удара сзади. Вратарь идет на игрока, с прямыми руками, сжатыми в кулаки, в грациозном кошачьем прыжке с согнутым коленом вперёд. И всё это - одно мгновенье, десятые доли секунды, пока этот мячик висит в воздухе, словно недостижимый абсолют, и неизвестно в какой угол ворот он соизволит полететь и попадёт ли вообще в ворота. Но должен! Обязательно должен! На заднем плане мальчишки, подающие мячи, уже вскинули руки и прыгают вверх с победным кличем.
- Шарман! - шёпотом произнес молодой человек, заворожено глядя на фотографию, которую и фотографией сложно назвать. Картина.
-Мёрде! - властно и громко произнес сзади кто-то. Молодой человек от неожиданности вздрогнул, удивлённо обернулся и увидел, пожилого опрятно одетого мужчину, очень похожего на знаменитого актера Роберта Де-Ниро из не менее известного фильма, только трости не хватало. Седоватые волосы были гладко зализаны и завязаны в аккуратную косичку сзади. Он с блуждающей саркастической полуулыбкой, в которой было что-то мефистофельское, глядел на ошарашенного парня и на сюжет, посасывая холодную трубку, распространяющую вокруг себя удивительный вишневый аромат дорогого табака.
-Великий русский режиссёр Немирович-Данченко говорил, что «Пусть я соберу самую прекрасную труппу на свете, в которой будут играть самые великолепные актеры, в спектакле, поставленном по самому гениальному произведению, самого гениального и утонченного писателя на свете, на бесподобную, прекрасную музыку и всё равно,- на дешёвый, провинциальный и самый заурядный футбол,- придёт больше народу». По-моему это отвратительно,- мужчина сделал белой рукой с большим красивым перстнем на пальце неопределённый жест в воздухе.
- Подлая игра,- продолжал он безапелляционным тоном,- Посмотрите, какая звериная, жестокая ярость в глазах у этих симпатичных в обыденной жизни молодых людей. Сейчас они готовы на всё. Будь возможность, они бы в эти моменты продали бы души дьяволу. В общем, то уже продали. И такие, как вы тоже. Вы не лучше их, может и гораздо хуже. После матча пойдете, оскорбите, изобьёте кого-нибудь. Может даже и убьёте. В лучшем случае, будете плохо чувствовать себя на утро. Но самое поганое во всём этом то, что никто не будет чувствовать ни малейшей толики стыда. Ни вы, за разбитые витрины, ни они, за нанесённые тяжёлые травмы своим товарищам по несчастью. Я уже не говорю про грязные деньги, крутящиеся в этом, с позволения сказать,- бизнесе.
-Но месье, фотки - то, по-любому, отличные… По-крайней мере, глядя на них, можно составить свое мнение, о чем хочешь, а можно воспользоваться авторским, а можно вообще послать всякое мнение куда подальше и просто молча созерцать жизнь в рамочке, как она есть. И плевать эта жизнь в величии своего момента хотела на наши таблички с каталогами!
-Да, но ведь куда-то всё это нужно ставить, у вас, любезный, очень мало времени, а центр экспозиции ещё не сложился, - мужчина продолжал с превосходством улыбаться. Молодой человек опять озадаченно потер лоб.
-Вот, что я вам скажу. Вам необходимо ярко выраженное мнение. Надеющееся в какой-нибудь критической точке понимания быть остановленным и пригвожденным перед этим самым неосознаваемым географическим обстоятельством когда-нибудь достигнутого места, ну вот как хотя бы этого выставочного зала. Поставьте эту работу в центр. Она, действительно, великолепна в своей изначальной, древней, неиссякающей и жизнеутверждающей силе. Этот мотив и послужит вам конечной точкой композиции. Апофеозом всего остального. Сделайте так, чтобы изображение максимально просматривалась с разных углов зрения. И вот, что хорошо,- мужчина поднял вверх палец с перстнем, словно призывая к самому тщательному вниманию.
-Это прекрасно, что у вас есть намерение обладать своим мнением. Не буду вам мешать. Удачи!
Кстати, Немирович-Данченко был заядлым болельщиком. Вот он парадокс гения!
Мужчина повернулся и, медленно ступая, вышел так же тихо, как и пришёл. После его ухода работа действительно пошла на лад, и скоро всё было расставлено по местам, но он не прекращал спорить с воображаемым давно ушедшим собеседником:
«Фуф! Намерение на мнение. И что мое намерение, как и ваше, даёт? Было послано куда подальше, но не свалилось же, не развалилось по дороге. Вот стоит себе где-то там, в вдалеке, где ему и положено быть, и никому не мешает. Или лежит. Или дальше движется. Можно даже им похвастаться, перед другими, не имеющими даже этого. Да черт с ним, с этим намерением, так и не ставшим мнением. Пусть хоть валяется. Есть пить не просит и ладно. – Тем более не совсем понятно, чье оно и о чём? И чего от него всем надо? Мне лично – ничего. Хочите? - можете забирать…»
При этих мыслях молодой человек наконец-то пометил что-то в блокнотике и облегченно вздохнул.
Творческий кооператив "Тцурюк" (с)